Пойдем бродить по миру тьмы,
Изучим каждый закоулок.
Я так устала от зимы,
Но не устала от прогулок.
В аду едва ли холодней,
На самом дне, в кругу девятом,
И ты, уставший от людей,
Глядишь моим печальным братом.
Мы купим кофе и глинтвейн,
Мы львов измученных потреплем,
Ты все теплее и живей,
Почти рассыпавшийся пеплом.
Пойдем гулять, поговорим
Душевно, вопреки запретам.
Навстречу рекам ледяным,
Вдоль поворотов парапета.
Мой мир становится иным,
Мой шаг и голос отвердели,
Твой дар мы бережно храним
В таком изящном, хрупком теле.
Я с благодарностью беру
Прохладой веющую руку.
Merci за вечную игру,
За предстоящую разлуку.
Как одиноко я жила
Под небом Северной Пальмиры,
Здесь мало света и тепла…И очень славные вампиры.

Елена Рид

Мы заигрались. Слишком высока
Цена игры, где ставкой служит чудо.
Струится безымянная река,
Потоком вод уносит нас отсюда,
Под током больно, страшно, не смешно.
Не верьте людям слишком совершенным,
Кольцо на палец, мы в немом кино,
Петлю на память, и платок – на шею.
Раскрошен в щепки наш бильярдный стол,
Вспорхнули карты, разлетелись кости,
В ловушке унизительно простой
Шепнёт палач: “Сопротивляться – бросьте”.
Заговорилась. Чуду – не служить,
Оно не раб и даже не дворецкий.
Я не ищу, где голову сложить,
Я жду тебя на личном Эвересте.

Елена Рид

Прошла любовь, завяли помидоры.
С тычинок пообсыпалась пыльца.
Нас манят кабачки и мухоморы
И зелень молодого огурца.

Делянка тыквы высохла, пожухла.
И точит червь опавшие плоды.
Распластаны гнилые прядки лука.
Пустеют, коллективные сады.

Кому теперь точить мою морковку
И дергать репку? Гибнет урожай.
И стайки крыс по грядкам скачут ловко.
И запирают двери сторожа.

И мирно спят хрущей личинки майских
Под рыхлостью удобренной земли.
Летит фонарик огненный китайский
И покидают гавань корабли.

В компостной куче, мирно дремлет жаба.
Зарывшись в иле, в луже спит карась.
Прошла любовь. Какой она была бы
Когда бы урожая дождалась?

Люблю полупустой вагон метро,
Стекло, в котором я не отражаюсь.
Здесь демоны, глядящие хитро,
У поручней почтительно прижались,

Подобострастно ловят каждый жест,
Придержат когтем двери раздвижные…
Здесь домовые нижних этажей
Навытяжку стоят, как часовые.

Я самый страшный хищник в эту ночь,
Меня боятся сущности и люди.
Нет ничего, что мне не превозмочь,
И от меня ни капли не убудет.

Но что мне делать с силою моей?
Скольжу, лечу одна во тьме промозглой.
Змеятся в лужах блики фонарей,
А на глазах моих пылают слёзы.

Вот промелькнула тень в чужом окне,
Привычно хлопоча о дне грядущем…
И я хочу туда! Откройте мне!
Бесстрашные… Имеющие душу…

Елена Рид

Я люблю тебя. Может быть, это стокгольмский синдром.
Ты увидел меня, когда я выходила из ванной,
И велел мне прийти. Мои волосы пахли лавандой,
Твой дизайнерский бункер был устлан трофейным ковром.

Уступая тебе, я неслышно промолвила “Да”,
Понесла от тебя – не дитя, а преступное бремя.
С нас особенный спрос – знает каждый, рождённый евреем.
В городские ворота настырно стучалась беда.

Муж мой Урия был благороден и вовсе не глуп,
Он военный, и видел не раз похотливые лица.
Проклиная тебя, он ушел воевать на границу.
Кто стоит на пути у царя, тот заведомо труп.

Умер первенец наш. Ты молился, а он угасал.
В это время другие твои сыновья восставали.
Ты желающим править уступишь Израиль едва ли:
Авшалома убил Иоав, твой железный вассал.

Ты женился на мне. Слишком сладким был свадебный мед.
Ты вошёл ко мне вновь, жемчугами обвил мою шею,
Но второй наш ребёнок мне истинным стал утешеньем.
Он, едва лепетать научился, сказал: “Всё пройдёт”.

Слабым сердцем гореть – участь смертных с начала времён.
Нашу дерзкую радость печаль сторожит неусыпно.
Я сидела на троне по правую руку от сына.
Он похож на тебя: он прекрасен, жесток и умён.

Мне иные века угрожали судом и костром,
Не страшусь ни людских пересудов, ни Божьего гнева.
Я не прячу глаза. Я – царица. Мне имя – Батшева.
Я люблю тебя. Это, конечно, стокгольмский синдром.

Мой друг снова мучается добросовестностью и тленом,
Чувство долга его не отпускает с дачи.
Он собирает детям конструктор и говорит мне: “Лена…”
А я – что я? – я желаю ему удачи.

Отправлюсь на тренировку и нос разобью сенсею,
Потом в кафе и выпью кофе с пирожным.
Мой друг говорит, я, наверное, жить умею,
И я отвечаю, что это вполне возможно,

Но я не уверена. Быть уверенным – дурно,
И я полагаю, что это признак гордыни.
И я иду в салон маникюрный, а друг мой
Говорит мне по скайпу: “Какие я вырастил дыни!”

Елена Рид

1. Не абстрактный вопрос,
не отсылка на «Крылья».
Всё, что прежде предчувствие, —
нынче реальность.
Самый странный прогноз
здесь становится былью,
своим ложем Прокруст
задаёт актуальность.

И плоскость очертаний городских
скандирует глумливый стих:

Припев:
«Себя похорони, идеалист!
Твой путь утопий топок и тернист.
Спускайся к нам на сто ступенек вниз,
в миры разочарованных реприз.»

2. Пострадав до конца,
сокрушаясь до камня,
собираюсь в сердцах
сдать свой компас в утиль.
В мире нет мудреца,
что ещё не внушал мне,
что лишь впору слепцам
брать Творца в ориентир.

Во всё, что мне столь мило до сих пор,
в упор стреляет ближних хор:

3. Но на проданный смысл
ты не снищешь свободы
и на преданный путь не положишь другой,
и, сменив русло мысли,
в застойные воды
ты рискнуешь шагнуть
безрассудной ногой.

Ты принят всеми, кто тебя изгнал, —
но разве это твой финал?

Припев (на финал):
Себя побереги, идеалист,
пока не скомкан твой последний лист,
пока ещё не взят Масличный пик,
где черновик струится в чистовик.

1. В шуршащий августовский дождь
Окно широко распахнёшь…
Внизу мир смыслов и ветров
Манит меня оставить кров,

Но шаг за шагом в глубину
Бетонных сумраков тону.
Мир за окном, ты был мечтой
Пропавших крыльев за спиной.

Припев: Где ныне вы, о крылья
Из позабытой детской были?
Ужель землёй и пылью
Безжалостно вас дни покрыли?

2. Ведь каждый день оставил след,
Изранив дух ланцетом бед,
Биенье сердца превратив
В избитый каменный мотив.

Взамен поэзии царит
Увядших будней алгоритм.
Сижу, раздумьем сокрушён:
Иль сон есть жизнь, иль жизнь есть сон?

3. В шуршащий августовский дождь
Окно широко распахнёшь,
Обнимешь взглядом мир ветров,
Мифологем, сюжетов, снов…

Сомненья в прошлом: на краю
Калейдоскопа я стою.
Прощай, бетонный саркофаг!
Готов к полёту, правлю шаг.

Для окончания:
Ах, что со мной, кто знает?
Лечу к земле, но не взлетаю —
А взгляд прикован к птицам
И к небесам Аустерлица.

За окном вспыхивает окно.
По дороге нервический бег.
На стекле дребезжащем — кино.
Под подушкой — умерший век.

Заструилась из дыр вода.
Облетели с висков лепестки.
На столе обнялись «нет» и «да»,
а луна исхудала с тоски.

Бытия истончается нить.
За окном догорает окно.
Нас учили всю жизнь жить.
Нас учили снимать кино.

А потом оказалось всё
не таким, как могло бы быть.
Иной кто-то был режиссёр.
Дело наше — плёнку крутить.

Все молчали как стадо овец,
не как Тот, Кто стадо пасёт.
Киноплёнка имеет конец.
Киноплёнка — ещё не всё.

1. Тишина пронзает небо над городом,
Тишина…и этим все сказано.
Провода по крышам тянутся волоком.
Связаны…по рукам связаны.

Растворилась тьма среди унылых стен,
Руки опустив, ты разучился верить.
И в душе старинный образ потускнел,
Как в саду пустынном, в ней играет ветер.

Припев:

Первый снег покрыл всю землю белою фатой,
Посмотри: счастливая венчается Земля.
В облаках разлиты сладость счастья и покой,
Распахни усталые туманные глаза!

2. Дом напротив глядит желтыми окнами.
Жизнь теней, прозрачных и пыльных.
Жизнь теней за тонкими стеклами.
Сказка их когда-то кончится былью.

Растворился крик средь одиноких стен,
Руки опустив, ты разучился верить.
Во дворе играет белым первый снег,
И в твое окно фонарь голодный светит.

и был у меня кот учёный тaкой кот
и был у котa дом и в доме горел свет
шуршaли в углaх сны и снились нaоборот
и в кухню велa дверь которой нигде нет
и в кухне орех рос корнями уйдя в пол
и мёртвый сидел дед светился сиял весь
и кот нa орех лез и всё про войну плёл
что дом это нaш aд что все мы умрём здесь
и дед отвечaл тих был голос его глух
землёй хорошо быть онa нaм отец мaть
кипел нa плите чaй дымился святой дух
и в мутном окне свет не мерк но мерцaл вспять
и был у котa сaд дремучий тaкой сaд
я кaмни сaжaл в нём из кaмня рослa кость
дaвaл именa пням плоды собирaл сaм
и если цвелa где рубил и сжигaл злость
у пaмяти нет днa темнa и полнa снов
кaк нет своего в ней листaй или пей пыль
и был у котa я плетущий узор слов
и был у меня кот учёный тaкой был

Александр Курапцев

люди стояли в очереди
за счастьем
счастье стояло в очереди
за хлебом
булочники в хлеб
добавляют пластик
раньше они в хлеб
добавляли небо
раньше мы и сами
другими были
раньше и другие
бывали нами
раньше было время
былин и пыли –
выбыло и сплыло
и таймер замер
что-то барахлит
как хитин рахита
что-то надвигается
как надежда
надо же дожать
то что не дожито
надо же нажить
не гроши так нежность 

Александр Курапцев

Ваш голос – медь и серебро.
Углем, очерченные брови,
И взгляд спокоен, но суров.
Но слог мой беден и неровен.

Взгляните, за моим зрачком
Чернеет хищное начало.
Вы не найдете здесь того,
Что так отчаянно искали.

Мой мир – ветвистый лабиринт.
Я в нём – ленивый старый полоз.
Я дам вам холод и гранит
За ваш огонь в глазах и голос.

Не мне клянуть осклизлых стен
Чудные лазы и проходы.
Мне лестно то, что вы из тех,
Кто не бежит моей природы.

Не верьте, в вечной суете
Вас ждут обман и кривотолки.
Я не герой, но я из тех,
Кто любит жить и в каждом вздохе

Любить, несмело, но всерьёз.
А вы стоите под прицелом.
Воспринимайте как курьёз
Моё чешуйчатое тело.

Мне важно знать, что через час,
Секунду, год за поворотом
Я вновь и вновь увижу вас:
Хозяйку гор, камней и гротов.

Алиса ела не те грибы, смотрелась не в те зеркала.

Алиса верила, если бы Алиса собой была,

Она давно бы сошла с ума, сошла бы с лица, с холста,

Ее не пришлось бы тогда вынимать из головы кота.

Ее не пришлось бы тогда будить молитвою и крестом,

Она не узнала бы, как в груди шуршит лепестками стон.

Алиса бежала из серых дней в чужие чудные сны,

И Донни Дарко бежал за ней, и кролик бежал от них.

И время бежало наискосок из точки А в никуда,

И губы увязли в песке, и песок остался водой в следах.

Алиса двигалась наугад, а сказка наоборот,

Алиса Алису пришла пугать у черной норы метро.

Алиса Алису могла забыть, забанить и укатать,

Но кролик был дьявольски смел и быстр, и голова кота

Катилась с запада на закат, с востока на водосток,

Алиса вертела колоду карт, как чертово колесо.

Ей выпали ферзь, два слона и туз, а с ними единорог,

А в двери бился ниточкой пульс настойчиво бах бух бог.

Алиса видела, что взрослеть похоже на умирать,

В конце норы появился свет, а сверху спустился трап.

И если время вселенский блеф, то все остальное стеб.

Алиса падает-падает вверх, а думает, что растет.

Я знаю, время всего лишь блеф, а все остальное стеб.

Мы вместе падаем-падаем вверх, а думаем, что растем.

Александр Курапцев

мёртвая бородa рaстёт без конца
из отцa в отцa нa лице мертвецa
серaя бородa соннaя бородa
выдерни волосок что-нибудь зaгaдaй
что-нибудь угaдaй
будет тебе по вере по мере сил
сбудется дaже то о чём не просил
можешь нaзвaть это жребием и судьбой
что говорят в тебе говорят с тобой
голосом телa хлипкого кaк водa
мягкaя бородa тёплaя бородa
стелется будто пaмять светлa легкa
путaя в волосaх слово прaязыкa
волосы это сaмый последний лес
тaм где ослепший ловит себя отец
ловит отец овец моряков солдaт
молится бороде – колется бородa

Александр Курапцев